Когда Елена Посохова — пианистка из Северодонецка — весной 2022 года заселялась в пункт временного размещения в Рязани, она и подумать не могла, что задержится здесь так надолго. Но теперь она живёт в ПВР уже пятый год и не видит никакой возможности выбраться отсюда. Дочка уехала учиться в Москву, а Елена осталась в четырёх стенах и в одиночестве: она играет Шопена на подержанном пианино, собирает на улице выброшенные вещи, терпит косые взгляды сотрудников ПВР и подкармливает таких же бездомных кошек, как она сама.
Автор текста: Елена Зимина
Фото: «Репортёрские истории»

Это самодельные аквариумы в комнате Елены, в них живут рыбки-гуппи

А это сама Елена, пианистка и хоровой дирижёр по образованию. Ей 57. До войны она жила в городе Северодонецке Луганской области, пела в ресторанах и барах, преподавала музыку детям, продавала на улицах самодельные букеты цветов и вообще бралась за любую работу, которая могла принести деньги. С мая 2022-го Елена живёт в ПВР в Рязани, куда селили приезжавших украинских беженцев.

У Елены есть дочка Галя, она скрипачка. Раньше она тоже жила в рязанском ПВР, но в прошлом году поступила на бюджет в московский вуз и уехала в столицу. Теперь у неё учёба, общежитие, оркестр, новые знакомства.

Ещё у Елены есть подержанное электронное пианино, но она попросила его не фотографировать, потому что музыкальные инструменты в ПВР не приветствуются.

В начале апреля, после нескольких недель жизни в подвалах под обстрелами, Елена и Галя уехали в Россию с тремя чихуахуа, сумкой на колёсиках и Галиной скрипкой. Елена до сих пор расстраивается из-за двух котов, которых не смогла вывезти: говорит, что если бы не они, она уехала бы из Северодонецка ещё в 2014 году.

Собаки у Елены остались только на фотографиях. Одну из чихуахуа пришлось отдать ещё по пути в Рязань, а две умерли почти сразу после приезда в Россию — одна от старости, другую загрызли бездомные собаки. Новых питомцев в ПВР заводить не разрешают.


— Ну там тоже у нас обстановочка с 14-го года… Такое пошло разделение, они же там все в основном за Украину в нашем городе. Как я говорила, крысы, предатели. А я была за Россию, — рассказывает Елена о жизни в Северодонецке. И добавляет, что ей приходилось скрывать свои взгляды: — Они же запретили всё русское — только западноевропейские композиторы, только праздники вышиванки.

Елена листает фотографии в телефоне и каждый раз задерживает палец на экране, когда появляется знакомый пейзаж. Вот двор в Северодонецке, где она когда-то жила; магазин, мимо которого ходила каждый день; вот её собаки, кошки; вот музыкальное училище, в котором училась её дочь Галя, вот дочка играет на скрипке. А вот уже снимок после февраля 2024 года: разбитые окна в квартире, где осталось старое пианино и вся её, Елены, жизнь.

На этом фото — могила во дворе соседнего дома и самодельный крест.
Елена много раз повторяет, что хотела бы вернуться в Северодонецк, но не готова увидеть дом, в котором жила: во двор попала ракета.
— Трупы кошек своих видеть, собирать [вещи] в размародёренной квартире… Квартира не сгорела, но её через год-два вскрыли, всё вынесли, что можно. Я просто если поеду и всё это увижу, у меня будет инфаркт.

Дочку Елена воспитывала одна. С отцом Галя иногда общается по телефону, но говорить о нём мать с дочерью не хотят.
— Всё, что у меня есть сейчас, во многом её [мамы] заслуга. Даже когда нам было непросто жить в Украине, я никогда ни в чём не нуждалась: занималась в разных кружках, ходила на дорогие спортивные занятия, училась играть на скрипке. В детстве я не особенно любила заниматься музыкой, но мама настояла на том, чтобы я продолжала. И сейчас музыка стала тем, без чего я не представляю своей жизни, — говорит Галя. Она даёт частные уроки игры на скрипке и старается помогать матери материально.

Одна из любимых видеозаписей Елены — та, где они с Галей исполняют саундтрек из фильма «Список Шиндлера» — уже в Рязани, в ПВР. У матери — электронное б/у пианино, у дочери — скрипка.
Пианино у Елены появилось в этом году: его купил друг Гали. Впервые после переезда женщина распечатала ноты, стала заниматься растяжкой пальцев и играть Шопена. По её словам, музыка позволяет ей хотя бы на час вернуться к прежней себе:
— Я пианисткой была со школы, а с училища и консерватории я хоровой дирижёр и певица.

Елена боится заболеть, потому что тогда и без того небольшие накопления придётся тратить на лечение. По словам Елены, она почти не может жевать, лечение зубов и протезирование стоят дорого: «Зуб сломался, уже давно не улыбаюсь. Не до эстетики. Лишь бы у дочери всё было хорошо, а я уже как-нибудь».


На свою дверь Елена повесила одеяло, чтобы оно закрывало щель в проёме и в комнате было теплее и тише.

В ПВР Елену с дочерью сперва поселили в двухкомнатном блоке с другой семьёй беженцев, с которой было трудно ужиться. Елена уверяет, что их с Галей травили, чтобы выселить.
Для общего балкона соседи, по словам Елены, тоже установили свои правила: курить на нём можно, а загорать и заниматься йогой нельзя:
— Я сижу на балконе в купальнике, читаю, загораю, а мне говорят: балкон не для этого. Ну а где мне загорать? Пляж стоит денег. Туда сто рублей, обратно сто рублей. Я лучше баночку сельди куплю. Я там [на балконе] и йогу делаю. А соседка говорит, что это общий балкон и нельзя. Потом ещё сказала, что вызовет психиатрическую службу.
Елена удивляется реакциям людей, ведь она «не нарушает закон и никому не мешает жить».
— Я же живой человек, в конце концов, не хлебом единым, правильно? Какие-то эмоции, какие-то чувства, да? Мы ж не роботы. А всё сводится к тому, что мы как тут какие-то заключённые, — говорит Елена и сразу извиняется за то, что слишком много жалуется. — Спасибо партии, правительству, властям, что финансируют ещё этот проект. Но в любой же момент это прекратится, поэтому [в ПВР] нам грубят. Раздражение идёт полным ходом, что вы нам тут не нужны.

ПВР, в котором живёт Елена, открылся в Рязани в феврале 2022 года на базе гостиницы Рязанского института развития образования.
По её словам, сначала было легче: помогали волонтёры — привозили одежду и другие вещи. Сейчас от ощущения, что всё это лишь временные трудности, ничего не осталось.
— Первый год все нас тут ценили, уважали, помогали, жалели. А теперь: «Что вы к нам припёрлись?» — говорит Елена. — Как изгой я здесь, мне тяжело.
Но идти ей всё равно некуда. Сертификат на жильё вместо разрушенной квартиры в Северодонецке Елене не выдали: она не оформила её на себя после смерти матери, а сделать это через суд уже не получится, потому что прошло больше трёх лет.
На пятый год войны беженцев в некоторых регионах России, например, в Краснодаре и Тульской области, уже начали выселять из ПВР. Елена тоже боится оказаться на улице.

Елена с теплотой вспоминает бывшего директора ПВР, который объяснял сотрудникам, что это не тюрьма, и помог ей с дочерью переселиться в комнату № 42 на втором этаже:
— Я открываю дверь и говорю: «Это ж как дома». Там старая мебель из 90-х, двуспальная кровать, занавески. Но мне было так хорошо. Я начала туда все тащить: аквариум, игрушки, фотографии, зеркала, коврики. И постепенно я эту комнату сделала своей.

Чтобы не впадать в отчаяние, Елена ищет во всём закономерности: «Собачек забрали — может быть, так Богу угодно, чтобы я немножечко в себя обратилась. Вот я теперь хожу, гуляю подолгу, как хочу. Дома никто не ждёт».

На пятый год жизни в ПВР Елена подводит грустные итоги: «Жилья нет, бомжи. Здоровье последнее уходит, стареем. Как можем, держимся, а морально тяжело, потому что надежды как бы нет. Нет просвета, ничего не обещают».

Летом Елена иногда собирает на улице цветы, делает из них букеты и продаёт в центре города, где много баров и кафе. Однажды за день у неё купили три букета, она этому очень радовалась.

Елена надеялась, что в Рязани сможет вернуться к музыке, но работа по специальности, которую ей предлагали, была далеко за городом: дорога занимала бы несколько часов туда-обратно.
Вахтёрша и охранница в ПВР считают, что Елена просто не хочет работать. Сама она говорит, что петь и преподавать музыку её не берут из-за возраста, а трудиться, например, уборщицей, она не может из-за проблем со здоровьем: болят ноги.
Когда Галя уехала в Москву, она передала матери двух своих учеников. Елена преподавала им вокал и фортепиано полтора месяца. «Я немножечко так воспряла духом и стала ухаживать, следить за собой. Ну как, мне это нравилось. Ходила на работу, себя зауважала, самооценка поднялась», — вспоминает она тот период. Потом ученики, по словам Елены, не захотели заниматься с ней дальше.

Уют в своей единственной комнате Елена создаёт с помощью вещей, найденных на улице. Об этом она рассказывает, явно стесняясь. «Та ещё мусорщица», — с неодобрением говорит о Елене вахтёрша, которой не нравится, что та забирает вещи возле контейнерных площадок и кормит голубей и бездомных кошек.
Елена приносит с улицы и фрукты нетоварного вида, удивляясь, почему супермаркеты в Рязани их выкидывают: «Пришла, помыла, и слава богу, покушаю помятые персики. У нас такие фрукты уценяют, никто их не выкидывал дома на Украине».

Недавно во дворах Елена увидела два выброшенных пакета со старыми зарубежными книгами и теперь читает Франсуазу Саган и Рэя Брэдбери. Дома в Северодонецке, говорит Елена, она любила других авторов: «Боготворила Маринину, Донцову, иронические детективы. Всех женщин я перечитала российских».

Мир Елены сжался до комнаты № 42, бездомных кошек, дочери и запрещённого в России фейсбука, в котором она следит за жизнью бывших соседей и знакомых, оставшихся в Украине или уехавших в Европу: кто родился, кто женился, кто вернулся. «Я в фейсбуке только слёзы градом роняю, — рассказывает женщина. — А у меня в ленте идут одни брошенные кошки и собаки. Ничего политического».

За годы жизни в ПВР Елена научилась не реагировать на каждую реплику и иногда промолчать, когда понимает, что спор ничего не изменит. Единственное, мимо чего она не может пройти — бездомные животные, потому что она «сама была в таком положении».
Когда мы гуляем с Еленой по Рязани, она показывает место, где обычно кормит кошек. Она переживает, что в этот раз ей нечем их покормить, но подходит другая женщина и насыпает корм: к нему сразу сбегаются несколько кошек. Елена радуется и снова вспоминает своих котов в Северодонецке. Говорит, что животные — едва ли не единственное, что её теперь радует.

Когда Елена с дочкой только приехали в Рязань, Галя поступила в местное музыкальное училище без потери курса: директор колледжа принял их радушно, так как у него есть родственники в Горловке. «В Рязани очень хорошие люди, добрые, отзывчивые. Но вот среди десяти хороших есть кто-то один…», — говорила Елена журналистам в 2022 году. Сейчас, по её словам, «на пять плохих найдётся шестой хороший». «Этим и спасаемся», — заключает она.

Где-то здесь, недалеко от ПВР, Елена похоронила одну из своих любимых собак

Почти пять лет назад Елене казалось, что всё наладится, а теперь она «ищет радость в мелочах»:
— Дышим и рады, не было бы хуже. Жить можно. Опять же, если человек пессимист, ему плохо. Если человек оптимист, ему хорошо. Есть реалисты, как говорит Маргарита Симоньян. Вот я её уважаю.

Главное, что изменилось за пять лет, по словам Елены, — это ощущение собственного положения. Она ехала в Россию как человек, который считал эту страну своим домом:
— Нас, беженцев с Украины, приравнивают к мигрантам из Таджикистана или ещё откуда-то. Ну подождите, я же не по своей воле и своей вине бежала. Мне обидно, что я приехала как бы домой, а оно как бы не совсем и родина. И здесь я чужая. И там не своя.



