Когда за Ириной Ивановой (имя и некоторые другие детали изменены по просьбе героини) приехали санитары из психиатрической больницы, она возмущалась, говорила, как они могут так с ней обращаться, ведь у неё «диплом клинического психолога». Иванова попыталась пойти мыться в душ, но её всё равно вывели из квартиры с мокрой головой.

Ирина заболела ковидом позже остальных — в мае 2023 года. Поначалу болезнь протекала стандартно: температура, слабость. Но примерно на пятый день Ирина начала слышать «голоса». Почти десять лет до этого она исправно принимала препараты и думала, что навсегда избавилась от них, но, по всей видимости, из-за ковида они вернулись.

Ирина пыталась вести обычную жизнь, играла с дочкой — девятилетней Кристиной (имя изменено по просьбе героини), — но голоса мешали: ругали, пугали, говорили, что она некрасивая и глупая. Ивановой стало казаться, что её мать что-то замышляет и хочет забрать у неё ребёнка — они жили втроём: внучка, дочка и бабушка.

Когда через месяц после госпитализации Ирина вернулась домой, ей было очень стыдно перед родными, особенно перед дочерью, которая впервые увидела её в таком состоянии.

«Я поняла, что не победила болезнь — мне от этого было очень печально».

Шизофрения — самое стигматизированное из существующих психических заболеваний, синоним сумасшествия. В общественном сознании оно означает почти неминуемую инвалидизацию, потерю возможности работать и самостоятельно жить, а люди с шизофренией рисуются безумцами, опасными для окружающих. Но, несмотря на то что это действительно тяжёлая хроническая болезнь, во многих случаях она поддаётся фармакотерапии, и женщины с ней заводят семьи.

«Стой и держи Солнце»

Шизофрения манифестировала (впервые проявилась — прим.), когда Ирине было 22 года — в 2005 году. В то время они с матерью жили на Гоа. Однажды утром Иванова проснулась, вышла на берег моря и услышала голос с неба: «Стой и держи Солнце».

«Я поверила, что со мной говорит Бог и что на самом деле может конец света наступить, если я этого не сделаю», — вспоминает тот день Ирина.

Она простояла на пляже то ли три, то ли пять часов, послушно «держа Солнце» в ладошках, в ужасе, что без её помощи оно упадёт. Ирина не понимала, почему люди вокруг так спокойны: они тоже должны слышать призыв с неба. Казалось, что «весь мир сошёл с ума». Но когда Иванова рассказала матери о голосе и увидела в её глазах страх и непонимание, то осознала, что это не мир сошёл с ума, а она сама.

Диагноз поставили только спустя два года после первого психоза — когда семья вернулась в Россию. Ирина решила, что жизнь на этом закончилась и впереди ждёт только «койка» в психиатрической клинике.

«Я же столько читала книг. Я очень любила учиться, и у меня это всё получалось всегда очень легко. И на что я надеялась всегда — это мой мозг. Это была моя сильная сторона. Я никогда не думала, что мой мозг может предать», — вспоминает Ирина. Перед поездкой на Гоа она только закончила учёбу на факультете журналистики.

После первой госпитализации «начался адский ад». Иванова регулярно ложилась в психиатрические больницы, а когда выходила, убегала из дома, ругалась с матерью, могла танцевать по много часов подряд, будто кто-то другой управлял её телом. Девушка пила в попытках задобрить голоса, которые могли звучать буквально отовсюду, но во время похмелья они становились только злее. Они больше не командовали, что делать, а комментировали её действия. Когда Ирина была в хорошем настроении — хвалили, когда в плохом — жестоко критиковали внешность. Иванова могла «переодеваться миллион раз, накладывать тонну косметики», чтобы понравиться голосам.

«Они бьют по самому животрепещущему. Они настолько яркие всегда бывают, что твой мозг воспринимает их реальнее всего, что происходит. Поэтому с ними вообще практически невозможно жить нормальной жизнью. Они не просто радио, которое постоянно звучит в ушах, — они тебя подавляют», — рассказывает Ирина.

Лекарства, которые прописывали в государственных больницах, не убирали голоса полностью, и Ирина то принимала их, то бросала. Несколько раз девушка пыталась во время психозов покончить с собой. Переломный момент в её болезни случился в 2013 году. Иванова осознала, что слишком боится совершить самоубийство и попасть в ад, а значит, нужно бороться.

«Я много писала, вела какие-то дневники. И в итоге решила, что хочу стать психологом, чтобы сама себе помочь», — вспоминает Ирина.

Она нашла психиатра, который подобрал успешную схему лечения, поступила в университет. Но тут 32-летняя Ирина внезапно забеременела. Отцом ребёнка была её первая любовь — мужчина, с которым она встретилась ещё на Гоа. Много лет они не общались, потом сошлись снова в России, но отношения продлились недолго.

Ирина слабо помнит, как проходила беременность, потому что из-за опасений за здоровье плода она перестала принимать лекарства, но постоянно находилась под контролем психиатра. Она снова начала слышать голоса, уходила танцевать в лес, постоянно разговаривала с неродившимся ребёнком. Иванова считает, что ей очень повезло: она ни разу не попала в психбольницу. В 2014 году у неё родилась дочь. Отношения с отцом ребёнка продлились недолго. Мужчина был очень вспыльчивым, мог внезапно накричать на Ирину, что-нибудь разбить в квартире, и вскоре после родов они расстались. Иванова растила дочку вдвоём с матерью.

«Свести с ума искусственно невозможно»

На то, заболеет человек шизофренией или нет, влияют сразу несколько факторов. В основе — генетическая предрасположенность. Если болеет один из родителей, то вероятность получить этот диагноз — примерно 7–13%. В то время как в среднем в мире, по различным подсчётам, он стоит у 0,3–1% населения. Конкретные гены, отвечающие за наследование, неизвестны — скорее всего, это комбинация различных генов.

Но даже если человек имеет предрасположенность, это не значит, что он обязательно заболеет. Например, вероятность того, что шизофрения разовьётся у двух однояйцевых близнецов, — около 50%. На это влияют и внешние факторы: осложнения во время родов, употребление наркотиков, неблагоприятная экологическая обстановка, детские психологические травмы, ситуации, когда человек испытывает сильный стресс, например потеря работы, эмиграция, смерть близких, несчастная любовь.

«Но человека, у которого нет предрасположенности, „свести с ума“ как-то искусственно физически невозможно. Если шизофрения случилась, значит, была в генах эта бомба замедленного действия», — говорит врач-психиатр Вероника Скворцова (имя изменено по просьбе героини).

Симптомы шизофрении принято делить на позитивные и негативные. Позитивные — те, что добавляются к поведению человека: это бред и галлюцинации (чаще всего звуковые), ощущение, что нечто овладело человеком и контролирует его действия. Обычно именно они в первую очередь приходят в голову, когда речь заходит о шизофрении, но современные препараты способны успешно их блокировать. На другие проявления болезни лекарства действуют очень ограниченно.

Негативные симптомы — то, чего человек лишается из-за болезни. Среди них — обеднение эмоций и речи, упадок сил, ухудшение способности совершать волевые действия. Отдельно выделяют дезорганизацию мышления (бессвязная речь, алогичность ассоциаций) и поведения (непредсказуемое, бессмысленное поведение, нелогичные эмоциональные реакции). Страдают когнитивные функции: ухудшается рабочая память, человек теряет способность принимать решения, не знает, как вести себя во время социальных взаимодействий.

У разных людей симптомы и течение болезни могут различаться. В последнем выпуске Международной классификации болезней (МКБ-11) выделяют эпизодические формы шизофрении, когда у пациента есть периоды ремиссии между психозами (может быть и всего один эпизод с последующей ремиссией), и непрерывную, которая считается более злокачественной.

«Как может выглядеть непрерывная шизофрения»

«Тяжёлая форма непрерывной шизофрении со стороны может выглядеть так: человек нелюдимый, угрюмый, не ухаживает за собой, не чистит зубы, одевается не по сезону или как-то странно, за своим жилищем не ухаживает. Классическая такая картинка — это захламлённое жильё, везде пыль, грязь. И только маршрут, по которому человек постоянно ходит, вычищен ногами: формируется такая шизофреническая дорожка», — рассказывает врач-психиатр Александра Гаврилова (имя изменено по просьбе героини).

Согласно клиническим рекомендациям по шизофрении Минздрава России за 2024 год, примерно 73% пациентов получают инвалидность — в основном первой и второй группы. Впрочем, по словам психиатра Александры Гавриловой, по её опыту, пациенты с более лёгкими эпизодическими формами часто не обращаются в государственные психиатрические больницы и в эту статистику не попадают. У людей с шизофренией выше вероятность заболеть сердечно-сосудистыми заболеваниями и диабетом второго типа, высок риск суицида, из-за чего, по статистике, они живут в среднем на 10–20 лет меньше.

Мужчины и женщины болеют немного по-разному. По статистике, у мужчин болезнь манифестирует на несколько лет раньше, что мешает получить образование, завести семью, негативно влияет на их встроенность в обществе, финансовое положение и ухудшает прогноз. Женщины меньше страдают от негативных симптомов, им меньше свойственны нарушения мышления, дольше длятся периоды ремиссии между приступами при эпизодической форме. Среди них встречается и нехарактерное для мужчин позднее начало шизофрении — во время менопаузы.

Сколько женщин с шизофренией в России имеют детей, неизвестно — никто не ведёт подобной статистики. В США — примерно половина пациенток, в Великобритании — более 60%, что сопоставимо с уровнем рождаемости и среди женщин без диагноза, и чаще дети появляются до его постановки. Иностранная статистика соответствует и тому, что говорят опрошенные «Глубиной» психиатры. По словам Александры Гавриловой, большинство её пациенток с детьми завели их ещё до начала заболевания, потому что женщине с диагнозом сложнее найти партнёра: часто на это просто нет времени и сил. С ней согласна и Вероника Скворцова, но, по её словам, многое зависит от течения болезни конкретной пациентки.

«Нет, вы что! Ни в коем случае нельзя вам рожать!»

«Привет, все мои подписчики! Привет, друзья! Я сейчас нахожусь на море. Посмотрите, какая красота!» — говорит, улыбаясь, стройная брюнетка в купальнике, стоя по колено в воде. «Как я поживаю? Поживаю хорошо, потому что уже второй раз за лето купаюсь».

Это одно из видео с ютьюб-канала Екатерины Алексеевой (имя и некоторые другие детали изменены по просьбе героини).

«Такая приятная, откровенная женщина», — комментирует ролик один из зрителей.

«Я тоже человек с таким диагнозом. Да, это нелегко. […] Я хочу сказать вам, что вы большая молодец. И ваша мимика удивительно украшает вас», — пишет другой комментатор.

Екатерине 44 года. Она живёт в Екатеринбурге вместе со слабослышащими родителями-пенсионерами. Болезнь манифестировала, когда Андреевой был 21 год. Из-за неё Екатерина не смогла закончить университет, хотя в школе была отличницей; пять лет назад прекратила работать сурдопереводчиком, потому что уже не могла справляться с нагрузкой. Сейчас она неофициально подрабатывает в прачечной вместе с матерью. В свободное время пишет стихи и много читает.

Екатерина ведёт стримы для подписчиков, записывает видео, где рассказывает истории из жизни, делится переживаниями — например, о том, как чувствует себя одинокой. Подростком Андреева хотела большую семью, но из-за своего заболевания завести её не смогла. Хотя уже 20 лет Екатерину не госпитализировали в психиатрические больницы и сейчас у неё слабо выражены позитивные симптомы заболевания, есть и другие преграды. На препаратах, которые она принимает, написано, что они токсичны для плода, и во время беременности их принимать нельзя. Как справляться с болезнью без них, Екатерина не представляет.

Около тринадцати лет назад она уже отказывалась от лекарств: это произошло под давлением мужчины, с которым она тогда встречалась и думала построить семью. Он решил, что врачи «подсадили» Екатерину на препараты и ей, «как наркоманке», нужно с них слезть. Так продолжалось около года.

«Я была просто в ужасном состоянии. У меня была лютая бессонница, тогда как раз я продавала сувениры в торговом центре и эту работу потеряла. Я плакала постоянно, плакала, похудела до 45 килограммов, потому что не могла есть, потом мне стало страшно выходить на улицу. В конце концов родители меня забрали, привели в диспансер, где мне поставили укол. Я думаю, они спасли мне жизнь», — говорит Екатерина. С тем мужчиной они расстались.

Желание завести ребёнка — даже без партнёра, для себя — накатывает периодами. Во время одной из таких волн Андреева прямо спросила у психиатра на приёме в ПНД, можно ли ей заводить детей.

«Он так категорично сказал, прям: „Нет, вы что! Ни в коем случае нельзя вам рожать! Это большой риск“. И я помню тот момент, помню свои переживания очень сильные. Это как гром среди ясного неба упало мне на голову. В тот момент я поняла окончательно, что не смогу иметь детей», — вспоминает Екатерина.

По словам опрошенных «Глубиной» психиатров, запрещать женщине рожать врач не вправе — это неэтично, но он обязан сообщить о возможных последствиях. Существуют и препараты, которые совместимы с успешным вынашиванием плода.

«Бывают психиатры, которые очень утилитарно подходят к вопросу. У них есть участок, и на этом участке всё должно быть хорошо: нет психозов, нет госпитализаций. И он может сказать: „Как бы давай тут лишний раз не рискуй“. Но на самом деле, повторюсь, всё очень зависит от состояния. Если последний психотический эпизод был несколько лет назад, женщина ответственно подходит к своему здоровью, у неё большая система поддержки — муж, родственники, которые знают, как выглядит психоз, знают, что делать, чтобы минимизировать риски, заботятся о ней, — то почему бы и нет», — говорит Вероника Скворцова (имя изменено по просьбе героини).

Если отринуть эмоции, по словам Екатерины, как раз этой системы поддержки у неё и нет, а главное — нет денег на поиск грамотных психиатра и гинеколога, которые согласятся вести беременность. На постоянную работу Екатерина устроиться не может, не могут ей финансово помочь и родители-пенсионеры. Построить отношения с мужчиной, который взял бы на себя такую нагрузку, не получилось.

«У меня бывают смены состояния, и когда у меня эмоциональный спад, лучше, чтобы вообще меня никто не трогал. Я не могу функционировать в это время и не могу выполнять какие-то бытовые вещи: трудно готовить, даже встать с кровати, почистить зубы. А в обществе принято, что женщина ведёт хозяйство, то есть тянет хозяйство. И мужчины почему-то зачастую не понимали», — рассказывает Екатерина.

Она понимает, что дети будут требовать постоянной включённости, а ручаться за своё состояние она не может.

«Сегодня мама такая, завтра она такая»

Как именно жизнь с матерью с шизофренией отразится на конкретном ребёнке, предсказать невозможно, но исследователи выделяют закономерности. Как и алкоголизм, тюремное заключение родителей, пережитое насилие, пренебрежение физическими и эмоциональными потребностями ребёнка, психологи относят опыт взросления с матерью с тяжёлым течением шизофрении к неблагоприятному детскому опыту. Токсический стресс, вызванный НДО, может влиять на развитие ребёнка, вызывая хронические проблемы со здоровьем во взрослом возрасте, в том числе сердечно-сосудистые, аутоиммунные и психические заболевания.

«Это повышает и социальные риски. То есть эти люди добиваются в среднем значительно меньших успехов, чем те люди, у которых при прочих равных не было такого опыта. Это люди, которые рискуют быть подвержены неблагоприятным зависимостям, могут впоследствии оказываться в тюрьмах», — говорит психолог, АСТ-терапевт Наталья Таубе.

Характерные для шизофрении бред и галлюцинации, частые госпитализации могут отрицательно влиять на базовую для ребёнка потребность в стабильности и безопасности.

«Я не знаю, что с мамой может произойти через месяц — как это у родителей других детей, например моих одноклассников. Сегодня мама такая, завтра она такая, через месяц будет какая-то другая», — рассказывает клинический и медицинский психолог Кристина Алексеева (имя изменено по просьбе эксперта).

Менее яркий симптом шизофрении — проблемы с проявлением и считыванием эмоций. Ребёнка может расстраивать то, что мать не понимает, когда он расстроен, не сопереживает ему. Если же он становится свидетелем психозов, у него может образоваться связь между проявлением эмоций и опасностью, развиться привычка быть сверхбдительным: всегда мониторить состояние матери, чтобы быть готовым к новым «эмоциональным вспышкам».

Если она наносит повреждения себе на глазах ребёнка или, тем более, пытается навредить ему, это может привести к развитию комплексного посттравматического стрессового расстройства. Во взрослом возрасте человека с КПТСР будут преследовать навязчивые воспоминания о травмирующих событиях, он будет избегать всего, что может их спровоцировать. При таком диагнозе нарушается эмоциональная регуляция, становится сложно доверять другим людям и строить отношения.

Согласно исследованиям, которые проводились в Канаде и Великобритании, примерно половина матерей с шизофренией в тот или иной период жизни теряли право опеки над своими детьми. Отчасти это связано с тем, что социальные службы и врачи часто предвзято относятся к таким семьям. Например, женщин осуждают за то, что они завели детей, ошибочно считая, что они обязательно унаследуют их заболевание.

От них ожидают проявления агрессии к детям, хотя чаще пациентки наносят вред самим себе. Негативно на ребёнка влияет не сам факт наличия у матери диагноза, а интенсивность проявления болезни и социальное положение конкретной семьи. К примеру, тяжёлая депрессия матери может влиять на ребёнка хуже, чем шизофрения, но этот диагноз принято меньше демонизировать в обществе.

«Почему мама лежит, почему мама не может взять себя в руки»

«Моя мама — у неё была не самая, наверное, лучшая жизнь, очень тяжёлая. И я думаю, это тоже отразилось на том, почему у неё появилась эта болезнь», — рассказывает 25-летняя менеджер Наташа (некоторые детали биографии изменены по просьбе героини).

Девушка последние несколько лет живёт в Санкт-Петербурге, но родом из Донецка. Там же родилась и выросла её мать Мила. Когда мать училась в шестом классе, умер её отец, и девочка ушла из школы, чтобы зарабатывать на жизнь. Аттестат об окончании школы она так и не получила. В шестнадцать — познакомилась с отцом Наташи, а в семнадцать родила.

Пара то сходилась, то расходилась. Женщина подрабатывала то продавщицей, то помощницей воспитателя в детском саду, то на очистке орехов. Когда Наташе было двенадцать, с работой стало особенно туго. С этим девушка связывает первый мамин психоз. Женщина внезапно просто перестала есть, пить и разговаривать. Большую часть дня она лежала, не двигаясь, на кровати и смотрела в потолок. В то время Наташа жила с мамой вдвоём в квартире.

«Иногда казалось, что она будто бы не дышит, и я каждый раз подходила, проверяла, всё ли нормально. Я злилась, честно скажу: в силу своего возраста я не понимала, почему моя мама лежит, почему она не может, как обычно, взять себя в руки и справиться с этим», — вспоминает девушка.

Наташа звала на помощь тётю и крёстного, они пытались кормить женщину, но еда выходила обратно. Через неделю девочке показалось, что мама перестала дышать. Перепуганная, она позвонила родственникам, и те вызвали скорую. Милу забрали в психиатрическую клинику, где поставили диагноз «шизофрения». После госпитализации мама стала такой, как раньше, — доброй, улыбающейся. Наташа вспоминает, как они любили наготовить вкусностей и вместе, завалившись на диван, в обнимку смотреть турецкие сериалы.

Во время выписки психиатр сказал родственникам Милы, что ей обязательно нужно пить лекарства, чтобы не допустить нового приступа, но от таблеток женщина чувствовала слабость и не могла нормально работать.

«Почему пациентам важно не допускать новых психозов?»

«При шизофрении происходят биохимические изменения в головном мозге, и чем дольше длится психоз, то есть продуктивная симптоматика, тем больше мозг истощается. Происходят необратимые изменения, усиливается негативная симптоматика. А если с бредом и галлюцинациями мы как-то можем справиться с помощью нейролептиков, то негативную скомпенсировать мы можем очень ограниченно», — рассказывает Вероника Скворцова.

Наташе приходилось пропускать школу и подрабатывать на очистке орехов вместо матери. В школе она никому о её болезни не рассказывала, чтобы не привлекать внимание органов опеки. Не выдержав, Мила перестала принимать препараты, и через три года у неё случился второй приступ, а ещё через пару лет — третий. Она рассказывала Наташе, что во время психозов какие-то силы говорили, что с её дочерью может случиться что-то ужасное. Чтобы спасти девочку, она должна была наносить вред себе.

Перед новым, 2018 годом Мила пропала. Нашли её через несколько дней с ранами на руках и следами от верёвки на шее. Из-за новогодних праздников в психиатрическую больницу женщину не госпитализировали — сказали подождать, когда они закончатся, — и выписали таблетки. В то время Наташа жила вместе с матерью и её неофициальным мужем, девушка называет его отчимом. Они пытались кормить маму, давать ей таблетки, но женщина прятала их во рту, а потом выплёвывала.

Пришли родственники, семья встретила Новый год. Утром первого января отчим пошёл провожать гостей, а Наташа осталась с мамой дома. Вдруг Мила попросила у дочери бутерброд «с колбаской».

«Я так обрадовалась, сделала ей один бутерброд, чай сделала. Она говорит: „Ещё хочу“. Я ещё делаю. Я такая радостная думаю: неужели всё будет хорошо, моя мама будет здорова, может, и в больницу ехать не надо. Она съедает бутерброды с таким аппетитом, обнимает меня, подрывается с кровати и бежит на кухню», — вспоминает Наташа.

Мать начала бегать взад-вперёд по кухне. Наташе вроде бы удалось успокоить её и увести обратно, но, просидев всего пару минут на диване, Мила снова вскочила, выбежала на кухню, открыла окно и выпрыгнула с восьмого этажа.

«Я не сразу поняла вообще, что произошло. Я просто стояла, смотрела на это окно. Женщина внизу закричала: „Она дышит, она дышит! Я вызвала скорую!“ И я просто лечу по этим ступенькам, думаю: „Господи, пожалуйста! Пусть моя мама будет жива, я тебя очень прошу!“ Я спускаюсь, вижу это всё и понимаю, что всё. Мамы больше нет».

Сообщения о том, что женщина выпрыгнула из окна восьмого этажа, быстро разнеслись по местным пабликам. Одноклассники и даже учителя стали сторониться девушки. Школьные психологи, пытаясь помочь, делали только хуже.

«Они говорили, чтобы я ни в коем случае никому никогда не рассказывала о случившемся с мамой, что на меня будут тыкать пальцами и мне этого не надо.

Почти 10 лет я вот так в себе это всё держала, потому что действительно думала, что это стыдно. Но эта болезнь, она не появляется по желанию. Почему людей онкобольных мы жалеем, а людей, которые вот с такой болезнью сталкиваются, осуждаем, обходим стороной их и их семей, будто они нас заразят? Поэтому я и согласилась об этом рассказать, потому что мне хочется перестать этого стыдиться», — рассказывает Наташа.

И Наталья Таубе, и Кристина Алексеева сходятся в том, что огромное отрицательное влияние на ребёнка оказывает именно стигматизация шизофрении. По словам Алексеевой, ей в практике встречались случаи самоубийств детей женщин с шизофренией — настолько они боялись унаследовать болезнь и не верили, что с этим диагнозом можно вести нормальную жизнь, потому что такие случаи редко показывают в фильмах, о них не говорят в СМИ. Наталья Таубе сама — дочь матери с «неуточнённым психическим расстройством»: точный диагноз так никогда и не был поставлен. Когда Наталье было семь лет, у женщины забрали родительские права. Спустя несколько лет она покончила с собой.

«Вокруг тебя в социальной ткани появляется огромная дыра. Как будто ты внутри такого кислотного пузыря находишься. Ты и сам боишься повторить судьбу матери, и тебя видят как ребёнка больного человека, а значит, ты тоже больной. И ты начинаешь верить, что ты какой-то испорченный или сломанный. Это сильно влияет на личность человека. Это глубокие последствия, и связаны они именно с социальным кризисом, который возникает вокруг таких семей», — говорит Наталья Таубе.

«Живёшь на каком-то потухшем вулкане»

По словам опрошенных психологов, защитить ребёнка от последствий материнского диагноза можно несколькими способами. Самое главное — принимать лечение. Второе — не держать его в неведении, а объяснять, что происходит с мамой. Третье — семье необходимо выстроить систему поддержки, которая сможет подхватить заботу о ребёнке, когда мать не в состоянии её обеспечить.

Ирина Иванова так выстроила свою жизнь. Они с дочкой и матерью переехали в Челябинск, где всегда сможет прийти на помощь сестра Ирины. Как только дочка видит, что с мамой происходит что-то не то — Ирина одевается в клоунскую одежду, начинает безудержно танцевать, — девочка оповещает об этом тётю или бабушку. После ковида обострения всё ещё случаются примерно раз в год. Иванова больше не сопротивляется госпитализациям. На их случай у неё всегда собрана сумка с книгами, тетрадками, пижамой, предметами личной гигиены.

«Любая бессонница, любая тревога — она может перерасти, и ты перестанешь контролировать себя. Это очень сложно. Ты постоянно живёшь на каком-то потухшем вулкане. Я понимаю, что не могу на себя на 100% положиться, что со мной всегда всё будет хорошо. Это, наверное, самое страшное, когда есть заболевание и когда есть ребёнок», — говорит Ирина.

Ирина никогда не скрывала от дочери своё заболевание. Она работает клиническим психологом из дома, и её клиенты в большинстве своём тоже люди с шизофренией. Иванова часто рассказывает им о своём опыте, и дочка это слышит. Ирине грустно, что после того, как у неё снова начались психозы, Кристина стала будто стесняться матери, просит лишний раз не давать интервью, не участвовать в мероприятиях, которые посвящены шизофрении.

Но в то же время дочка — тот человек, ради которого Ирина готова бороться с болезнью и жить дальше, несмотря на то что это часто нелегко.

Автор текста: Софья Сухонос, «Глубина»